Library

50 >

не  хотели сидеть с  кем-то  рядом.  Задумчиво глядя на  беспорядочный поток
пассажиров,  я  чувствовал,  что  вот-вот разрыдаюсь от  переполнявшего меня
отчаяния.
     Видимо,  я  слишком радужно рисовал себе положение.  Найдется ли в этой
бессердечной и  капризной толпе добрая душа,  которая согласится продать мне
свое лицо?  Едва ли.  Даже если я  и выберу какого-то человека и позову его,
вся  эта  толпа на  платформе злобно воззрится на  меня.  Огромные часы  под
навесом платформы... общее время для всех людей... что же это, однако, такое
- равнодушие тех,  кто  обладает лицом?  Неужели обладание лицом имеет столь
решающее значение?  Можно ли сказать,  что быть видимым -  это цена, которую
платишь за  право видеть?..  Нет,  хуже  всего то,  что  моя  судьба слишком
необычна,  слишком индивидуальна.  В  отличие от голода,  безответной любви,
безработицы,   болезни,  банкротства,  стихийного  бедствия,  разоблаченного
преступления в  моем горе не  было того,  что  позволило бы  разделить его с
другими. Мое несчастье навсегда останется только моим, и я ни с кем не смогу
им  поделиться.   Поэтому  кто  угодно  может  без  тени  угрызения  совести
игнорировать меня. А мне не позволено даже протестовать.
     ...Не  тогда  ли  я  начал превращаться в  чудовище?  И  разве не  душа
чудовища,  цепляясь острыми когтями, взбиралась вверх по моему позвоночнику,
от  чего тело покрывалось холодными мурашками,  будто от звука электрической
пилы?  Несомненно.  Именно тогда я  стал превращаться в чудовище.  Карлейль,
кажется,  сказал:  сутана  делает священника,  мундир делает солдата.  Может
быть,  лицо  чудовища создает  сердце  чудовища.  Лицо  чудовища обрекает на
одиночество,  а  это одиночество создает душу чудовища.  И стоит температуре
моего ледяного одиночества чуть понизиться, как все узлы, связывающие меня с
обществом,  с  треском  разорвутся,  и  я  превращусь в  чудовище,  которому
безразличен,  внешний вид.  Если  мне  суждено превратиться в  чудовище,  то
какого рода чудовищем я стану,  что я натворю?  Не узнаешь,  пока не станешь
им. Но одна мысль об этом была так страшна, что хотелось выть.
               Заметки на полях. Интересен роман, в котором описано чудовище
          Франкенштейна.  Когда чудовище бьет тарелки, это обычно относят за
          счет инстинкта разрушения, которым оно наделено. Здесь же наоборот
          -   объяснение   находят   в  хрупкости  тарелок.  Осознавая  себя
          чудовищем,  оно  хотело  одного - похоронить себя в одиночестве, и

Следующая

50 >