Library

112 >

Когда  есть  общественные уборные,  в  любое  время можно справить нужду,  и
большую и малую...
     Я  не надеялся,  что большой город излечит меня от сердечной раны.  Все
это так,  но отец почему-то зовет меня Шопеном. Ранен не я один, подумал я и
решил не донимать его.  В общем,  я тоже согласился с мнением отца,  что нам
нечего оставаться в этом городе. Как не защищен человек, когда он мочится, -
эта мысль ужасала меня.
     Повозку мы бросили.  Но снять ящик отец решительно отказался. Он упорно
утверждал,  что,  поскольку половина вины лежит на нем,  его обязанность как
отца - по-прежнему выполнять роль лошади. И я, верхом на ящике отца, покинул
город, в котором прожил много лет.
     Придя в  большой город,  мы сразу же сняли мансарду с  пианино и решили
ждать,  пока  нам  улыбнется счастье.  Не  отдавая себе  в  этом  отчета,  я
воображал,  будто совершил полный круг и  теперь вошел в  ее  дом с  черного
хода.  Утешить разбитое сердце можно  было  только работой,  и  отец  где-то
достал  и  принес  мне  альбом и  перо.  Используя вместо стола  пианино,  я
принялся по памяти рисовать ее.  Нужно ли говорить,  что по мере роста моего
мастерства на портретах она становилась все более обнаженной.
     - Шопен,  у тебя незаурядный талант.  Признаю.  Но ты ведь знаешь, наши
денежные  дела  малоутешительны.  Может  быть,  стоит  экономнее расходовать
бумагу, делая рисунки поменьше...
     Отец был прав.  Но он имел в виду, конечно, не размер бумаги. Просто на
маленьком рисунке пером легче выразить то, что хочешь. Я продолжал рисовать,
все  уменьшая и  уменьшая листки.  Уменьшив их,  я  быстрее  заканчивал свои
рисунки и  поэтому стал изводить бумаги еще  больше,  чем прежде;  тогда мне
пришлось разрезать бумагу на еще более мелкие листки.  Кончилось тем,  что я
прикреплял  булавками  к  доске  крохотные  квадратики  бумаги  величиной  с
подушечку большого пальца и,  глядя через лупу,  выводил тончайшие линии, не
различимые невооруженным глазом.  Только в  минуты,  когда я  весь отдавался
этой работе, я мог быть вместе с ней.
     Однажды я обнаружил странную вещь.  Мансарда,  где обычно была гробовая
тишина, неожиданно оказалась наполненной людским гомоном. Почему-то я до сих
пор не  замечал этого.  От  двери до пианино стояла очередь,  и  эта очередь
тянулась до  самого конца коридора.  Тот,  кто  был первым в  очереди,  клал
деньги в  ящик  (в  нем  находился,  разумеется,  отец) и,  бережно взяв мой
рисунок,  удалялся.  Я не очень удивился.  Мне даже казалось, что это длится

Следующая

112 >